Чужачки - Лапид Лихи - Страница 4

Она сказала ему, что все это время безвылазно сидит в квартире.

«Хочешь пойти с нами?» – спросил он.

«Да», – сказала она.

И по сей день об этом сожалеет. Это было ее самой большой ошибкой.

«Подмалюйся еще немножко», – сказал Шмуэли. И она не стала перечить. «И не делай глупостей, – прошептал он, – а то еще долго никуда не выберешься».

Старушенция, слава богу, больше не включает яркий свет на лестнице, лишь сияющие лучи утреннего солнца проникают внутрь и теряются в густых, спутанных седых волосах.

– Почему же мне не сказали, что ты приезжаешь, Дана? – Голос мягкий, приятный. – Я ведь так долго тебя ждала!

Нина знает, что должна что-то ответить. Лучше бы взять да сбежать, но усталость берет верх, и она просто стоит, зная, что сейчас ее непременно спросят, почему она босая. Но старушенция ни о чем не спрашивает, только гладит костлявыми пальцами Нинины руки и продолжает бормотать: «Как хорошо, что Дана с нами, Дана здесь, какая радость». Старушка начинает подниматься по ступенькам, а Нина следует за ней. Медленно. Медленнее не бывает. Старушка идет от двери к двери, всматривается, ищет что-то знакомое. Потом еще этаж, и у Нины ощущение, что эти поиски никогда не кончатся, но вот перед ними открытая дверь. Второй этаж, квартира номер пять. Бен-Цион. «Запомни, – говорит себе Нина. – Вызубри».

– Ты устала? – спрашивает с улыбкой эта замечательная старушка, не обращая внимания на то, что она боса и одета в короткое, рваное мини-платье в блестках.

– Ужасно, – говорит Нина, пока они идут по маленькой, забитой мебелью и захламленной квартирке, в которой царит кислый запах плесени и запущенности и которая так и просит открыть окно.

– Вот твоя комнатка, она ждет тебя, моя заинька, – говорит старушка, праздничным жестом открывая дверь ванной, потом смеется и открывает вторую дверь, и мягкий свет заливает сказочную розовую комнату. Кажется, в ней есть все, что могла бы только вообразить маленькая девочка: ангелочки, куклы, занавески с паттерном в виде крошечных фей и даже обои со сверкающими звездами.

– Я сюда ни ногой, – говорит старушка, – с тех пор как вы уехали, я сюда ни ногой. Вот твоя пижамка, – говорит она, доставая из шкафа детские вещички, и, подойдя ближе, обнимает Нину. – Я так долго тебя ждала! Так долго! Я знала, что ты ко мне вернешься. Знала, что ты меня не забудешь.

Старушка размыкает объятия и смотрит на нее, смотрит ей в глаза, и на мгновение выражение ее лица как-то меняется. Нина опускает голову, ждет испуганного возгласа, а старушка глядит на нее чуть по-другому, не так ласково, но потом улыбка возвращается, и она тепло спрашивает:

– Хочешь принять душ? Вижу, перелет у тебя был тяжелый. Иди, прими душ.

Нина идет в ванную и запирает за собой дверь, радуясь возможности хоть немного побыть одной и попробовать подумать, что делать дальше. Все так странно. Сквозь закрытую дверь она слышит, как на кухне старушка готовит кофе под басистый, завлекающий голос радиоведущего. Тихие песни облегчают переход от ночи к утру.

В душевой Нина открывает теплую воду и потом смотрится в зеркало. Она откидывает волосы назад и рассматривает свою опухшую левую щеку; на лбу у нее черно-синяя отметина. Макияж поплыл, на лице – следы потекшей от слез черной туши, а из порванного платья торчит розовый лифчик. Она не понимает, как это старушка словом не обмолвилась, вообще не отреагировала на тот жуткий кошмар, что у нее на лице. Может, именно поэтому на долю секунды в выражении ее лица появилось какое-то отчуждение и испуг. И кто такая, блин, эта самая Дана, которая, видимо, должна приехать?

Нина знает, что сейчас не время анализировать поведение этой странной старухи, ей выпала пара благих часов, и их нужно использовать на то, чтобы немного поспать в этом укрытии. Самое худшее сейчас – бродить по улицам. Она не знает наверняка, ищет он ее или нет. Он или его свора. Ей надо использовать это время для сна, чтобы восстановить силы. Нина едва держится на ногах. Она помнит, как в страхе бежала прошлой ночью и искала любой незапертый вход, чтобы исчезнуть. Она металась от одного здания к другому – все были заперты. И вдруг повезло: этот дом оказался открыт, и в нем – странная старушка, которая в пять, может шесть, утра бродит по лестнице, будто на дворе день. Выбрасывает мусор, подбирает газету… и ее – человеческое отребье – тоже подбирает, ведет к себе в квартиру. Большинство людей в лучшем случае отвернулись бы и пошли дальше, а в худшем – выгнали бы метлой или вызвали полицию. Но эта старушенция глядит на нее, игнорируя синяки на ее лице, отводит Нину в розовую комнату и называет Даночкой. Будто они знакомы.

У Нины много вопросов, но они подождут. Сейчас ей просто нужно принять горячий душ и поспать. Она начинает стаскивать с себя платье – и в нос сразу ударяет отвратительная смесь запахов: сигаретный дым, въевшийся в волосы; резкий афтершейв, смешанный с тяжелым запахом мужского пота; и приторные духи, которыми она тогда щедро побрызгалась в той квартире, тщетно пытаясь заглушить запах собственного страха.

От воспоминаний о том жутком вечере ее чуть не вырвало.

«Идиотка, вот кто я такая», – подумала она и, как в приступе безумия, сорвала с себя ошметки этого платья и включила горячую воду. Зеркало тут же затуманилось от пара, помешав ей на себя смотреть. На себя избитую, измазанную, жалкую.

Вода смыла с ее тела ту ночь – и ночи до нее, и те две недели, что вскружили ей голову, взбаламутили, вырвали из дома, оторвали от мамы, от всего знакомого, а потом швырнули на порог этой старухи – то ли приятной, то ли не очень, – в душную тель-авивскую квартиренку, забитую всевозможными записками. Кучей записок: больших и маленьких, приклеенных, приколотых булавками, разбросанных повсюду.

Завтра она их прочтет. После того, как малость поспит. Интересно, что на них? Утешительная вода окутывает ее, как теплое и большое одеяло. Щека от соприкосновения с водой болит, но остальное тело ей благодарно. Нина заворачивается в мягкое полотенце и идет в другую комнату, подходит к шкафу, а там – стопки розовых зимних и летних пижам с сердечками и мишками, в полоску и с цветочками, разных размеров, на всех еще сохранившиеся ценники, и все для нее слишком малы. Этакая дикая лавчонка, торгующая пижамками для маленьких девочек.

Она втискивается в одежку, сшитую, вероятно, для девчонки лет двенадцати, но мягкая ткань хорошо растягивается и приятна на ощупь, да и ничего другого у нее нет. Нина присаживается на край мягкой кровати, когда слышит стук в дверь и старушенция с другой стороны нерешительно спрашивает:

– Все в порядке, Дана?

Нина молчит, она так устала и растеряна. Только бы старушенция сейчас ее не прогнала, только бы не это, она хочет одного: положить голову на подушку и забраться под одеяло, дать немного отдыха своему ноющему телу, тогда, может, она поймет, что делать дальше. Она готова заплакать. Вот опять.

– Are you okay?[4] – спрашивает старушка.

– Да, – отвечает Нина.

– Что?

– I’m okay[5].

«Наверное, стоит чуток подыграть», – думает она. Ей нужно хвататься за любой спасательный круг, за все, что поможет продержаться здесь еще хотя бы день или два, пока отек не спадет и лицо не станет нормальным.

– Чудесно, – говорит старушенция.

Нина протягивает руку и выключает свет, темнота вернее. Безопаснее. Она ложится в постель, ощущение одеяла, которым она укутана, такое приятное, а мягкий матрас будто притягивает ее к себе. Ей спокойно и даже уютно.

– Спокойной ночи, – говорит ей старушка, которая вместе с ней подошла к кровати. – Good night![6]

– Good night! – отвечает Нина и чувствует, как на ее плечо легли старушечьи руки. Вообще-то она не любит, когда ее трогают, она не из тех девчонок, которым нравится держаться за руки, хихикать и обжиматься, но что-то в этом прикосновении напоминает ей ее бабушку, по которой она так скучает, бабушку, которая даже не успела хоть чуть-чуть выучить иврит. И вот сейчас она, чистенькая, лежит в сумеречной комнате, в которую сквозь ставни и приоткрытую дверь грозится пробиться солнечный свет, лежит в постели с чистыми белыми простынями, и две незнакомые руки держат ее с бабушкиным теплом и любовью, и после моря одиночества, в котором она чуть не утонула за эти две бурные недели, ей вдруг на мгновение до боли хочется, чтобы ее обняли. И хотя ей не хочется плакать, слезы стекают и тут же впитываются в подушку.