Чужачки - Лапид Лихи - Страница 3

– Ты кладешь конструктор «Лего» в посудомоечную машину? – удивленно спросила менеджер Шоши.

– Если детальки перемазаны кетчупом и вермишелью, тогда да.

Шоши рассмеялась, сказала, что это гениально и сама бы она не додумалась. Ирене так нравится быть с детьми. Они рады с ней находиться, рады ее приходу, и их присутствие пробуждает в душе такую нежность, о которой она и не подозревала. Присутствие детей придает ей уверенности, ей не нужно беспокоиться о том, что они подумают или скажут, не нужно защищаться от этих малышей, которые еще не успели испортиться, мягкие и сладкие, как плоды кактуса, не обросшие пока шипами. И она наслаждается их любовью. Любовью маленького мальчика, который бежит к ней в слезах, маленькой девочки, которая просит собрать ей волосы. А какими золотками они были вчера, когда в поисках квасного перед Песахом проверяли каждый уголок детского сада, используя при этом традиционные перья и свечи. «Помогаем Ирене сделать садик кошерным на Песах», – так они это называли.

Она сидит на остановке и ждет автобуса. Завтра канун седера[1], и она возвращается домой от Хавивы.

– Пожалуйста, помоги мне подготовиться к празднику, – попросила Хавива. – Как я без тебя?

Ирена столько лет помогала ей подготовить седер, и каждый год Хавива пыталась уговорить ее посидеть с ними, но Ирена всегда отказывалась. Сколько бы денег она ей ни предложила, неважно. Она говорила, что с удовольствием придет завтра утром. И несколько раз действительно приходила, но потом переженились Хавивины сыновья, и ей уже помогали невестки. «Дождалась!» – сказала ей Хавива.

– Останься помочь мне завтра вечером, и я тебе заплачу, – попыталась уговорить ее Хавива и в этом году, может потому, что это стало уже их традицией. Но Ирена заранее знала, что захочет вернуться домой к своей Нине, побыть с ней. И вот этот день настал, а Нины нет. Кто бы поверил две недели назад, что такое случится? Именно сейчас, когда она наконец-то может дать им ту жизнь, о которой они мечтали, Нины рядом нет. «Еще пара дней, и вернется. Наверняка», – успокаивает она себя. Будет много слез и боли, но они справятся. Только бы начальница выполнила обещание и оформила ее на постоянную занятость. «А может, – оглядывая улицу, осмеливается понадеяться она, – может, Нина и вообще уже дома». Десять дней прошло, хватит! Может, уже вернулась. Уже нет терпения дожидаться этого автобуса.

С тех пор как Нина с ним познакомилась, она заговорила с Иреной так, как раньше в жизни бы не посмела. У нее самой не хватало смелости в таком тоне разговаривать с бабушкой. Хамство исключалось. «Никакой культуры», – всякий раз бормотала она, сжимая руку маленькой Нины, когда видела, как какая-то девчонка на улице или в супермаркете кричит на свою мать. Она следила за рекламами матнасов[2] и, если намечалось что-то интересное, первая покупала им обеим билеты, даже если дама в кассе бросала на них недоумевающий взгляд – зачем, мол, тащить маленькую девочку на спектакль для взрослых. Ирене это было без разницы, она откладывала все больше и больше денег на культурные мероприятия. Два раза они ездили в большой город, в Беэр-Шеву, чтобы послушать концерт, и один раз – на спектакль израильского русского театра «Гешер», на котором им не удалось досидеть до конца – боялись опоздать на последний автобус. Они сидели в последнем ряду, на самых дешевых местах, но это ей не мешало, а на втором концерте Ирена поговорила с билетершей, и в антракте та подозвала их и перевела в четвертый ряд. «Четвертый ряд – самый лучший, – сказала билетерша и сердито добавила: – Кто же пропускает, когда у него место в четвертом ряду? Никакой культуры». И с тех пор Ирена никогда этого не забывала. Теперь, благодаря новой работе, она заказала билеты на концерт симфонического оркестра под управлением какого-то любимого всеми израильтянина, два действительно хороших места в третьем ряду сбоку. Потому что у нее теперь новая работа. И она это заслужила. Но Нины нет. И она злится. Злится на отсутствие культуры, на то, что ее Нина разговаривает как эти сабры[3] – в той же некрасивой, неуважительной манере. Хорошо, что бабушки уже нет в живых и она этого не слышит. Не видит. Ее слабое сердце бы разбилось. Ее сердце было уже надломлено после долгих лет холодов, и все, чего она хотела в последние годы своей жизни, – это солнца. Говорила, что хочет не в больницу, а только к морю. К морю. И больше всего на свете хотела апельсинов.

В ее печаль и ее гнев вдруг, без всякого предупреждения, бьет что-то еще. Как кулаком в грудь. Может, с Ниной какая беда? До сих пор она об этом не думала, не думала, что, возможно, с ней происходит что-то плохое. Нужно было помешать ей, а не трещать про гордость да воспитание. Какое значение имеет гордость, если ее Нина сейчас в опасности? Колеса этого поезда стучат прямо по сердцу.

Подъезжает автобус, и она прокручивает в голове тот день, то, как она сидела и слушала Нину, летящую по ступенькам на своих высоких каблучках, спускающуюся со второго этажа, на который Ирена столько раз устало карабкалась. А она только подошла к окну да глянула сквозь жалюзи, посмотрела, как ее дочка садится в машину, – тот мужик даже не вышел открыть ей дверь. «Неужели ты не понимаешь? – хотелось заорать ей. – Неужели сама не видишь, что это не любовь?» А когда Ирена наконец выкрикнула эти слова, было слишком поздно. Она никогда не узнает, помогло бы это, если бы она произнесла их раньше. Наверно, нет.

– Даночка, – говорит старушенция, берет Нину за руку, прикладывает ее к сердцу и тянет к ступенькам. Незнакомое прикосновение кажется Нине странным и неприятным, руку хочется отдернуть. «Беги отсюда, – говорит она себе. – Беги!» Но эта ночь, этот побег, и выпивка, и страх, и то, как этот придурок на нее орал, – все, что произошло и что она увидела, лишило ее последних сил. И туфель у нее тоже нет. А босиком далеко не ускачешь – и уж точно не в этом коротком вечернем платье с глубоким вырезом.

«Нарядись во что-нибудь и подкрасься», – сказал он ей перед отъездом, объяснив, что в большом городе так принято и она привыкнет.

Нина уже несколько дней не выходила из квартиры, просто сидела перед телевизором. Проклятие. Он даже и телефон у нее отобрал после того, как его дружок начал ее лапать, а она пыталась от него отбиваться. Нина хотела сказать ему, что тот сделал ей больно, но Шмуэли это не заинтересовало, ничто в ней больше его не интересовало. «Продержись неделю хорошей девочкой – и все вернешь, – сказал он. – И моих друзей больше не обижай».

Шмуэли часто являлся в квартиру со своими дружками без всякого предупреждения. Они вдруг возникали всей толпой то утром, то вечером – посмотреть футбол, поиграть в карты. «Кончай с этими шмотками!» – как-то сказал он, швырнув ей короткое платье, и с тех пор, когда бы он ни зашел, всегда спрашивал: «Почему на тебе не то платье, которое я принес?» И каждый вечер она стирала его и вывешивала посушить и, кроме этого, никогда его не снимала. В нем она ела, убирала и ждала, не зная, когда они приедут, в этом платье варила им кофе, раскладывала по тарелкам закуски, которые он принес, и едва могла наклониться, настолько оно было короткое. «Ну и что такого, детка, так им легче тебя рассмотреть!» – говорил он, и они хохотали. А потом Шмуэли посадил ее к себе на колени, и Нина ощутила его эрекцию. Он закрыл глаза, и все вокруг глазели, а он запыхтел, как паровоз. Ей хотелось умереть от стыда, когда он унес ее в спальню и она услышала их хохот. А потом Шмуэли оставил ее там и после крикнул, чтобы выходила, потому что они хотят кофе, и, когда его друзья собрались уходить, он обратился к ней и сказал: «Ты начинаешь хорошо себя вести, такой я тебя люблю», а она ответила, что его любви больше не чувствует, и он шепотом спросил: «Почему, детка?», а она ответила: «Да потому!», и он отвел ее в спальню и крикнул дружкам, чтобы двигались, он через минуту догонит. Он закрыл дверь, обнял ее и сказал: «Как ты можешь такое говорить? Я никогда никого не любил так, как тебя».